13-го июля 2014 интервью у настоятеля Подворья Русской Православной Церкви в Тайване иерея Кирилла Шкарбуль относительно православного осмысления вооруженного конфликта на Юго-Востоке Украины взял аспирант Московского Государственного Педагогического Университета Константин Гордица для Православного студенческого общества «Благовест».

Константин: Отец Кирилл, миллионы православных людей на Украине и в России задаются вопросами: что сейчас творится на Юго-Востоке Украины, и какую позицию занять лично мне? Для многих православных христиан также крайне важен вопрос: какова позиция Церкви относительно создавшейся ситуации? К сожалению, позиция разных церковных деятелей разнится и даже православные эксперты не могут четко сформулировать позицию Православной Церкви по данному вопросу. Нам хотелось бы узнать Ваше мнение по данной теме, хотелось бы иметь позицию по этому вопросу, которая была бы основана на христианских основах. Как Вы думаете, что необходимо для формирования такой позиции?

Отец Кирилл: Чтобы сформировать христианский взгляд по данной тематике необходимо отбросить все шаблоны и идеологии, не быть проповедниками политических взглядов, постараемся быть христианами, хотя бы сейчас, когда речь идет о христианском осмыслении происходящего. Постараемся абстрагироваться от того что говорят лидеры Украины, России, других стран и организаций, и все СМИ, выполняющие тот или иной идеологический заказ. Важно только то, что объективно происходит – война, гибель мирных жителей, разрушение жизней сотен тысяч людей.

Постараемся даже избежать упоминания о Святой Руси, которое дорого многим православным христианам, но часто политизируется, искажается и используется для разрушения, как Церкви, так и Руси. Необходимо исходить только от Евангелия и критического осмысления происходящего.

Константин: Вы полагаете, что происходящее сейчас в Украине – это случайность, или реализация чьего-то плана?

Отец Кирилл: Для Православного человека нет понятий слепой случайности или рока. Тем более важные события должны осмысляться в свете Евангелия, в свете спасения и следования Воле Божией.

Люди, населяющие Украину, жили в мире друг с другом многие десятилетия, то же самое можно сказать об отношениях между Украиной и Россией. Однако то, что произошло сейчас – не случайно и не просто внезапная ошибка. Очевидно, что то, что происходит сейчас – это результат болезни, заразившей общество, болезни, которая долгое время не проявлялась так явно. Необходимо понять суть этой болезни и стремиться к тому, чтобы тот нарыв, который сейчас произошел в форме боев и бомбардировок не привел к последствиям смертельным не только для отдельных людей, но и для всего общества, нужно, чтобы этот нарыв поспособствовал осознанию болезни, покаянию и работой над излечением болезни.

Константин: Можно ли точно определить, какая из конфликтующих сторон права? Как людям реагировать на призывы государственных лидеров Украины или России?

Отец Кирилл: Можно, но для полного ответа у меня не достаточно информации. Тем не менее, можно кое-что сказать определенно. Будучи украинцем, я понимаю, насколько люди, живущие или родившиеся в Украине, любят свою Родину – Украину, любят всё, что связано с украинской культурой, любят украинский язык, переживают за будущее Украины и не хотят её распада на части.  Однако любовь не может приводить к агрессии, убийствам и принуждению кого-либо к принятию тех или иных идеологических установок.

Если государство или даже церковные деятели призывают людей к агрессии, ссылаясь на любовь к Украине, то это ложь, и мы не должны быть введены в заблуждение, так или иначе исходящее от дьявола. Для Христа не важно, от кого исходит та или иная инициатива или команда – от руководителей государств или от руководителей Церкви. Для Христа важно, приводит ли та или иная идея или деятельность к спасению души, либо она мотивирована дьяволом и работает на уничтожение добра и человеческих душ. Поэтому и христианин должен, прежде всего, слушать Христа, а не людей, находящихся на высоких и авторитетных постах.

Константин: Отец Кирилл, кто такие «ополченцы» или «сепаратисты»? Как правильнее их называть?

Отец Кирилл: Это люди разного рода, и точно сразу обо всех мы сказать не можем. Очевидно то, что среди них есть люди, добровольно вступившие на путь войны с целью отстоять право на культурное и языковое самоопределение жителей Донбасса. Таких людей нельзя назвать «террористами». Т.е. нельзя называть всех «ополченцев» «террористами». Термин «сепаратисты» более спорный, поскольку были заявления, что Донбасс стремится к федерализации, а не к отделению от Украины. В этом сложно разобраться, поэтому лучше временно отложить политизированный термин «сепаратисты», а называть этих людей – «воюющие против войск Нацгвардии».

Константин: В свете вышеизложенного, как можно оценить создавшуюся на Юго-Востоке Украины ситуацию? Мы слышим призывы церковных людей к покаянию, молитве и смирению, но этого не достаточно для понимания и оценки того, что происходит. Вы не могли бы пояснить и оценить по сути – что происходит?

Отец Кирилл: Люди, воюющие против войск Нацгвардии, готовы прекратить огонь, если их лидеры смогут сесть за стол переговоров с властями Украины. Вывод – власти Украины не хотят садиться за стол переговоров. Скорее всего, потому что они знают, что не смогут договориться об условиях удовлетворяющих обе стороны.

На лицо 3 факта:

Власти Украины дали санкцию на военные действия Нацгвардии против вооруженных людей, по крайне мере часть из которых являются добровольцами, защищающими права мирного населения.

Боевые действия Нацгвардии приводят к гибели мирного населения, включая женщин и детей.

Власти Украины называют «террористами» всех, кто взял в руки оружие – это ложь, поскольку цели многих воюющих против Нацгвардии – не террористические. Этих людей можно обвинить в гражданском неповиновении, но не в терроризме.

Вывод – каким бы ни был камень преткновения, из-за которого власти Украины отказываются от переговоров с лидерам тех, кто им противостоит на Донбассе – этот камень – от дьявола, и власти Украины действуют в интересах дьявола, когда санкционируют «Антитеррористическую Операцию» (АТО) на Юго-Востоке Украины и не желают садиться за стол переговоров.

Относительно воюющих против Нацгвардии – нельзя с очевидностью заключить, что все эти люди действуют в интересах диавола. В интересах диавола действуют только те, кто готов убивать людей за деньги или за стремление поработить кого-нибудь. Если в рядах воюющих против Нацгвардии есть такие люди – то они тоже стали жертвой диавольского искушения. Однако очевидно, что не все из воюющих против Нацгвардии таковы.

Следует также заметить, что многие из воюющих  на стороне Нацгвардии – выполняют приказ официальных властей страны, гражданами которой они являются, поэтому они невиновны. Тем не менее, они и их семьи становятся жертвами программ, мотивированных диаволом.

Из этого можно сделать вывод, что все кто прямо или косвенно поддерживает «АТО», – служат интересам диавола. Они могут делать это по неведению, либо осознанно.

Константин: Эти выводы весьма ясны и помогают сформировать позицию, по сути. Но как тогда относиться к высказываниям иерархов Украинской Православной Церкви, которые призывают «сепаратистов» сложить оружие и ничего не говорят в осуждение действий правительства Украины, санкционирующего «АТО»?

Отец Кирилл: На высказывания, сделанные в интересах дьявола, мы должны реагировать безоговорочным протестом, независимо от того, кем они сделаны.

В самом деле, косвенной поддержкой «АТО» является заявление Всеукраинского Совета Церквей, подписанное местоблюстителем Киевской митрополичьей кафедры Украинской Православной Церкви Московского Патриархата митрополитом Черновицким и Буковинским Онуфрием.

В заявлении говорится: “ситуация на востоке Украины продолжает оставаться напряженной. В связи с последними событиями в регионе обращаемся ко всем, кто незаконно держит в руках оружие, с призывом сложить его и прекратить кровопролитие”.

Кровопролитие производится с обеих сторон. В случае, если Нацгвардия прекратит огонь, воюющие против неё также прекратят огонь и не будут иметь санкции на уничтожение членов Нацгвардии. Однако в случае прекращения огня, Нацгвардия будет иметь санкцию на уничтожение тех, кого официальная власть Украины считает «террористами» и «сепаратистами». Поэтому вышеуказанное заявление Всеукраинского Совета Церквей косвенно поддерживает «АТО» и косвенно одобряет убийство всех, кто когда-либо противостоял современным властям Украины.

Незаконное пользование оружием – это преступление. Однако не настолько тяжкое, как терроризм. Более того, нарушение закона в целях защиты основных человеческих прав, которые нарушаются законодателем, не является тяжким грехом. Если люди на Донбассе защищают свои основные права, то нельзя приравнивать нарушение ими закона гражданского к нарушению Божьего Закона и от лица церквей делать об этом заявление.

В заявлении также говорится следующее: “Вновь подчеркиваем заявленную нами ранее позицию, что территориальная целостность Украины, независимость которой дарована нам Богом, является ценностью для нашего народа, а потому, допустить ее разделения, мы не имеем права, потому что это грех перед Богом и будущими поколениями нашего народа”.

В этой фразе выражена спекуляция относительно того, что и кому даровано Богом. Независимость (точнее суверинитет) Украины – результат распада Советского Союза. Богословско-историческая оценка этих событий, какой бы она не была, является спекуляцией. Кроме этого, следует заметить, что независимость государства становится всё менее привязанным к реальности понятием, поскольку экономическая, культурная и информационная зависимость становится всё более и более значимой для жизни людей той или иной страны. Для Бога важнее реальная свобода человека или народа, чем международно-правовой статус формации, называемой «страна Украина», который используется небольшой группой людей в тех или иных целях, не всегда ориентированных на Евангелие или даже на благо людей проживающих на территории соответствующей этой формации.

Следует подчеркнуть, что изменение государственного статуса страны – это не обязательно грех перед Богом. Грехом перед Богом может являться то, на что непосредственно может повлиять каждый из нас – делом, словом, желанием, мыслью. Грех – это беззаконие и война против Бога. Целостность страны – это политический вопрос, имеющий те или иные последствия. Целостность страны может способствовать праведному образу жизни людей, а может способствовать и увеличению беззакония и духовной гибели людей. Сама по себе «целостность Украины» – это не духовный вопрос. Поэтому этот тезис является кощунственным – он именем Бога проповедует политическую позицию. Это также свидетельствует о выражении интересов дьявола в вышеуказанном заявлении.

Константин: Отец Кирилл, Вы не могли бы обратиться к верующим Русской Православной Церкви с призывом или увещеванием относительно ситуации на Украине.

Отец Кирилл: Призываем всех чад, включая представителей духовенства, Русской Православной Церкви, не идти на поводу у «миродержателей тьмы века сего, духов злобы поднебесной» (Послание Апостола Павла к Ефесянам 6:12), которые работают на убийство и страдание людей, следуя научениям человекоубийцы дьявола. Не будьте запуганы властями или страхом за земное имущество, благосостояние и общественное положение. Главное для нас – правда Христова. Второстепенным является всё земное.

Призываем авторов вышеупомянутого заявления Всеукраинского Совета Церквей к покаянию и к опровержению тех слов, которые они сказали в заявлении, пользуясь авторитетом церковных лидеров. Вы понесете ответственность перед Богом за все души, которые дьявол через Ваше заявление, тащит к смерти и страданиям!

Следует следовать только тем призывам, которые приводят к победе Слова Божия и к просвещению ближних светом Евангелия. Любовь и кротость да руководит нашими действиями. Только защита ближних от смерти и защита людей от сил зла, могут соответствовать Евангелию.

Константин: Как Вы думаете, возможна ли не политизированная, а чисто христианская позиция по вопросу отношения между Украиной и Россией, и как относиться к национализму?

Отец Кирилл: В настоящем интервью нет возможности дать оценку украинскому или российскому национализму и отношениям между Украиной и Россией, поскольку это большие и сложные вопросы, которым нужно уделить много времени и духовных усилий, чтобы прийти к их христианскому осмыслению и оценке. Стоит только заметить, что в настоящий момент эти вопросы менее важны, чем задача немедленной остановки кровопролития на Юго-Востоке Украины.

Константин: Отец Кирилл, чтобы подытожить эту беседу, Вы не могли бы сказать несколько напутственных слов всем, кто будет читать это интервью?

Отец Кирилл: Позвольте призвать всех людей, кто прочтет или услышит это интервью, предпринять все усилия, чтобы остановить «АТО» Нацгвардии. Именно «АТО» и те, кто её санкционирует и поддерживает – более всех работают в интересах дьявола. Именно это – машина зла убивающая человеческие жизни и души. Остановится «АТО», остановится и кровопролитие.

Прошу всех православных христиан, и всех здравомыслящих людей: «Остановите дьявола в своем сердце! Помогите ближнему не идти на поводу у сатаны! Остановите «АТО» и тех, кто её поддерживает!

Подчеркну, что сказанное в этом интервью не претендует на выражение позиции всей Русской Православной Церкви. Оно выражает мнение одного священника, призыв к совести жителей Украины и России, и прежде всего всех православных верующих и представителей духовенства к тому, чтобы по-евангельски оценить ситуацию и соборно сформировать единую позицию, которая и станет ответом всей Церкви, движимой Святым Духом, на вызов современности, связанный с последними событиями в Украине, и особенно с военной бойней происходящей в эти дни на Юго-Востоке Украины. Для этого, прежде всего, необходимо не чтение статей в интернет, а молитва и жизнь по Евангелию, дающие возможность Святому Духу коснуться наших сердец и помочь нам мыслить и действовать согласно с Волей Божией.

Константин: Сердечно Вас благодарю, отец Кирилл! Благословите!

Отец Кирилл: Бог Вас благословит!

      

Михаил Афанасьевич Булгаков. Белая гвардия.

 Часть I

Пошел мелкий снег и вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл; сделалась метель. В одно мгновение темное небо смешалось с снежным морем. Все исчезло.
– Ну, барин, – закричал ямщик, – беда: буран!
«Капитанская дочка»

И судимы были мертвые по написанному в книгах сообразно с делами своими…
   1

Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская – вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс.
Но дни и в мирные и в кровавые годы летят как стрела, и молодые Турбины не заметили, как в крепком морозе наступил белый, мохнатый декабрь. О, елочный дед наш, сверкающий снегом и счастьем! Мама, светлая королева, где же ты?
Через год после того, как дочь Елена повенчалась с капитаном Сергеем Ивановичем Тальбергом, и в ту неделю, когда старший сын, Алексей Васильевич Турбин, после тяжких походов, службы и бед вернулся на Украину в Город, в родное гнездо, белый гроб с телом матери снесли по крутому Алексеевскому спуску на Подол, в маленькую церковь Николая Доброго, что на Взвозе.
Когда отпевали мать, был май, вишневые деревья и акации наглухо залепили стрельчатые окна. Отец Александр, от печали и смущения спотыкающийся, блестел и искрился у золотеньких огней, и дьякон, лиловый лицом и шеей, весь ковано-золотой до самых носков сапог, скрипящих на ранту, мрачно рокотал слова церковного прощания маме, покидающей своих детей.
Алексей, Елена, Тальберг, и Анюта, выросшая в доме Турбиной, и Николка, оглушенный смертью, с вихром, нависшим на правую бровь, стояли у ног старого коричневого святителя Николы. Николкины голубые глаза, посаженные по бокам длинного птичьего носа, смотрели растерянно, убито. Изредка он возводил их на иконостас, на тонущий в полумраке свод алтаря, где возносился печальный и загадочный старик бог, моргал. За что такая обида? Несправедливость? Зачем понадобилось отнять мать, когда все съехались, когда наступило облегчение?
Улетающий в черное, потрескавшееся небо бог ответа не давал, а сам Николка еще не знал, что все, что ни происходит, всегда так, как нужно, и только к лучшему.
Отпели, вышли на гулкие плиты паперти и проводили мать через весь громадный город на кладбище, где под черным мраморным крестом давно уже лежал отец. И маму закопали. Эх… эх…
//— * * * —//
Много лет до смерти, в доме № 13 по Алексеевскому спуску, изразцовая печка в столовой грела и растила Еленку маленькую, Алексея старшего и совсем крошечного Николку.

Как часто читался у пышущей жаром изразцовой площади «Саардамский Плотник», часы играли гавот, и всегда в конце декабря пахло хвоей, и разноцветный парафин горел на зеленых ветвях. В ответ бронзовым, с гавотом, что стоят в спальне матери, а ныне Еленки, били в столовой черные стенные башенным боем. Покупал их отец давно, когда женщины носили смешные, пузырчатые у плеч рукава. Такие рукава исчезли, время мелькнуло, как искра, умер отец-профессор, все выросли, а часы остались прежними и били башенным боем. К ним все так привыкли, что, если бы они пропали как-нибудь чудом со стены, грустно было бы, словно умер родной голос и ничем пустого места не заткнешь. Но часы, по счастью, совершенно бессмертны, бессмертен и «Саардамский Плотник», и голландский изразец, как мудрая скала, в самое тяжкое время живительный и жаркий.
Вот этот изразец, и мебель старого красного бархата, и кровати с блестящими шишечками, потертые ковры, пестрые и малиновые, с соколом на руке Алексея Михайловича, с Людовиком XIV, нежащимся на берегу шелкового озера в райском саду, ковры турецкие с чудными завитушками на восточном поле, что мерещились маленькому Николке в бреду скарлатины, бронзовая лампа под абажуром, лучшие на свете шкапы с книгами, пахнущими таинственным старинным шоколадом, с Наташей Ростовой, Капитанской Дочкой, золоченые чашки, серебро, портреты, портьеры, – все семь пыльных и полных комнат, вырастивших молодых Турбиных, все это мать в самое трудное время оставила детям и, уже задыхаясь и слабея, цепляясь за руку Елены плачущей, молвила:
– Дружно… живите.

Но как жить? Как же жить?
Алексею Васильевичу Турбину, старшему, – молодому врачу – двадцать восемь лет. Елене – двадцать четыре. Мужу ее, капитану Тальбергу, – тридцать один, а Николке – семнадцать с половиной. Жизнь-то им как раз перебило на самом рассвете. Давно уже начало мести с севера, и метет, и метет, и не перестает, и чем дальше, тем хуже. Вернулся старший Турбин в родной город после первого удара, потрясшего горы над Днепром. Ну, думается, вот перестанет, начнется та жизнь, о которой пишется в шоколадных книгах, но она не только не начинается, а кругом становится все страшнее и страшнее. На севере воет и воет вьюга, а здесь под ногами глухо погромыхивает, ворчит встревоженная утроба земли. Восемнадцатый год летит к концу и день ото дня глядит все грознее и щетинистей.

Упадут стены, улетит встревоженный сокол с белой рукавицы, потухнет огонь в бронзовой лампе, а Капитанскую Дочку сожгут в печи. Мать сказала детям:
– Живите.
А им придется мучиться и умирать.
Как-то, в сумерки, вскоре после похорон матери, Алексей Турбин, придя к отцу Александру, сказал:
– Да, печаль у нас, отец Александр. Трудно маму забывать, а тут еще такое тяжелое время. Главное, ведь только что вернулся, думал, наладим жизнь, и вот…
Он умолк и, сидя у стола, в сумерках, задумался и посмотрел вдаль. Ветви в церковном дворе закрыли и домишко священника. Казалось, что сейчас же за стеной тесного кабинетика, забитого книгами, начинается весенний, таинственный спутанный лес. Город по-вечернему глухо шумел, пахло сиренью.
– Что сделаешь, что сделаешь, – конфузливо забормотал священник. (Он всегда конфузился, если приходилось беседовать с людьми.) – Воля божья.
– Может, кончится все это, когда-нибудь? Дальше-то лучше будет? – неизвестно у кого спросил Турбин.
Священник шевельнулся в кресле.
– Тяжкое, тяжкое время, что говорить, – пробормотал он, – но унывать-то не следует…
Потом вдруг наложил белую руку, выпростав ее из темного рукава ряски, на пачку книжек и раскрыл верхнюю, там, где она была заложена вышитой цветной закладкой.
– Уныния допускать нельзя, – конфузливо, но как-то очень убедительно проговорил он. – Большой грех – уныние… Хотя кажется мне, что испытания будут еще. Как же, как же, большие испытания, – он говорил все увереннее. – Я последнее время все, знаете ли, за книжечками сижу, по специальности, конечно, больше всего богословские…
Он приподнял книгу так, чтобы последний свет из окна упал на страницу, и прочитал:
– «Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод; и сделалась кровь».

 

* * *

Перед Еленою остывающая чашка и «Господин из Сан-Франциско». Затуманенные глаза, не видя, глядят на слова: «…мрак, океан, вьюгу».
Не читает Елена.
Николка наконец не выдерживает:
– Желал бы я знать, почему так близко стреляют? Ведь не может же быть…
Сам себя прервал и исказился при движении в самоваре. Пауза. Стрелка переползает десятую минуту и – тонк-танк – идет к четверти одиннадцатого.
– Потому стреляют, что немцы – мерзавцы, – неожиданно бурчит старший.
Елена поднимает голову на часы и спрашивает:
– Неужели, неужели они оставят нас на произвол судьбы? – Голос ее тосклив.
Братья, словно по команде, поворачивают головы и начинают лгать.
– Ничего не известно, – говорит Николка и обкусывает ломтик.
– Это я так сказал, гм… предположительно. Слухи.
– Нет, не слухи, – упрямо отвечает Елена, – это не слух, а верно; сегодня видела Щеглову, и она сказала, что из-под Бородянки вернули два немецких полка.
– Чепуха.
– Подумай сама, – начинает старший, – мыслимое ли дело, чтобы немцы подпустили этого прохвоста близко к городу? Подумай, а? Я лично решительно не представляю, как они с ним уживутся хотя бы одну минуту. Полнейший абсурд. Немцы и Петлюра. Сами же они его называют не иначе как бандит. Смешно.
– Ах, что ты говоришь. Знаю я теперь немцев. Сама уже видела нескольких с красными бантами. И унтер-офицер пьяный с бабой какой-то. И баба пьяная.
– Ну мало ли что? Отдельные случаи разложения могут быть даже и в германской армии.
– Так, по-вашему, Петлюра не войдет?
– Гм… По-моему, этого не может быть.
– Апсольман. Налей мне, пожалуйста, еще одну чашечку чаю. Ты не волнуйся. Соблюдай, как говорится, спокойствие.
– Но боже, где же Сергей? Я уверена, что на их поезд напали и…
– И что? Ну что выдумываешь зря? Ведь эта линия совершенно свободна.
– Почему же его нет?
– Господи боже мой. Знаешь же сама, какая езда. На каждой станции стояли, наверное, по четыре часа.
– Революционная езда. Час едешь – два стоишь.
Елена, тяжело вздохнув, поглядела на часы, помолчала, потом заговорила опять:
– Господи, господи! Если бы немцы не сделали этой подлости, все было бы отлично. Двух их полков достаточно, чтобы раздавить этого вашего Петлюру, как муху. Нет, я вижу, немцы играют какую-то подлую двойную игру. И почему же нет хваленых союзников? У-у, негодяи. Обещали, обещали…
Самовар, молчавший до сих пор, неожиданно запел, и угольки, подернутые седым пеплом, вывалились на поднос. Братья невольно посмотрели на печку. Ответ – вот он. Пожалуйста:

Союзники – сволочи.

* * *

– Что ж это за подлецы! – закричал Турбин. – Неужели же они не могли дать вам валенки и полушубки?
– Ва-аленки, – плача, передразнил Мышлаевский, – вален…
Руки и ноги в тепле взрезала нестерпимая боль. Услыхав, что Еленины шаги стихли в кухне, Мышлаевский яростно и слезливо крикнул:
– Кабак!
Сипя и корчась, повалился и, тыча пальцами в носки, простонал:
– Снимите, снимите, снимите…
Пахло противным денатуратом, в тазу таяла снежная гора, от винного стаканчика водки поручик Мышлаевский опьянел мгновенно до мути в глазах.
– Неужели же отрезать придется? Господи… – Он горько закачался в кресле.
– Ну, что ты, погоди. Ничего… Так. Приморозил большой. Так… отойдет. И этот отойдет. Николка присел на корточки и стал натягивать чистые черные носки, а деревянные, негнущиеся руки Мышлаевского полезли в рукава купального мохнатого халата. На щеках расцвели алые пятна, и, скорчившись, в чистом белье, в халате, смягчился и ожил помороженный поручик Мышлаевский. Грозные матерные слова запрыгали в комнате, как град по подоконнику. Скосив глаза к носу, ругал похабными словами штаб в вагонах первого класса, какого-то полковника Щеткина, мороз, Петлюру и немцев, и метель, и кончил тем, что самого гетмана всея Украины обложил гнуснейшими площадными словами.
Алексей и Николка смотрели, как лязгал зубами согревающийся поручик, и время от времени вскрикивали: «Ну-ну».
– Гетман, а? …– рычал Мышлаевский. – Кавалергард? Во дворце? А? А нас погнали, в чем были. А? Сутки на морозе в снегу… Господи! Ведь думал – пропадем все… На сто саженей офицер от офицера – это цепь называется? Как кур чуть не зарезали!
– Постой, – ошалевая от брани, спрашивал Турбин, – ты скажи, кто там, под Трактиром?
– Ат! – Мышлаевский махнул рукой. – Ничего не поймешь! Ты знаешь, сколько нас было под Трактиром? Со-рок человек. Приезжает эта лахудра – полковник Щеткин и говорит (тут Мышлаевский перекосил лицо, стараясь изобразить ненавистного ему полковника Щеткина, и заговорил противным, тонким и сюсюкающим голосом): «Господа офицеры, вся надежда Города на вас. Оправдайте доверие гибнущей матери городов русских, в случае появления неприятеля – переходите в наступление, с нами бог! Через шесть часов дам смену. Но патроны прошу беречь…» (Мышлаевский заговорил своим обыкновенным голосом) – и смылся на машине со своим адъютантом. И темно, мороз. Иголками берет.
– Да кто же там, господи! Ведь не может же Петлюра под Трактиром быть?
– А кто их знает! Веришь ли, к утру чуть с ума не сошли. Стали это мы в полночь, ждем смены… Ни рук, ни ног. Нету смены. Костров, понятное дело, разжечь не можем, деревня в двух верстах. Трактир – верста. Ночью чудится: поле шевелится. Кажется – ползут… Ну, думаю, что будем делать?… Что? Вскинешь винтовку, думаешь – стрелять или не стрелять? Искушение. Стояли, как волки выли. Крикнешь – в цепи где-то отзовется. Наконец зарылся в снег, нарыл себе прикладом гроб, сел и стараюсь не заснуть: заснешь – каюк. И под утро не вытерпел, чувствую – начинаю дремать. Знаешь, что спасло? Пулеметы. На рассвете, слышу, верстах в трех по-ехало! И ведь, представь, вставать не хочется. Ну, а тут пушка забухала. Поднялся, словно на ногах по пуду, и думаю: «Поздравляю, Петлюра пожаловал». Стянули маленько цепь, перекликаемся. Решили так: в случае чего, собьемся в кучу, отстреливаться будем и отходить на Город. Перебьют – перебьют. Хоть вместе по крайней мере. И, вообрази, – стихло. Утром начали по три человека в Трактир бегать греться. Знаешь, когда смена пришла? Сегодня в два часа дня. Из первой дружины человек двести юнкеров.

И, можешь себе представить, прекрасно одеты – в папахах, в валенках и с пулеметной командой. Привел их полковник Най-Турс.
– A! Наш, наш! – вскричал Николка.
– Погоди-ка, он не белградский гусар? – спросил Турбин.
– Да, да, гусар… Понимаешь, глянули они на нас и ужаснулись: «Мы думали, что вас тут, говорят, роты две с пулеметами, как же вы стояли?»
Оказывается, вот эти-то пулеметы, это на Серебрянку под утро навалилась банда, человек в тысячу, и повела наступление. Счастье, что они не знали, что там цепь вроде нашей, а то, можешь себе представить, утром вся эта орава в Город могла сделать визит. Счастье, что у тех была связишка с Постом-Волынским, – дали знать, и оттуда их какая-то батарея обкатила шрапнелью, ну, пыл у них и угас, понимаешь, не довели наступление до конца и расточились куда-то, к чертям.
– Но кто такие? Неужели же Петлюра? Не может этого быть.
– А, черт их душу знает. Я думаю, что это местные мужички-богоносцы достоевские! у-у… вашу мать!
– Господи боже мой!
– Да-с, – хрипел Мышлаевский, посасывая папиросу, – сменились мы, слава те, господи. Считаем: тридцать восемь человек. Поздравьте: двое замерзли. К свиньям. А двух подобрали, ноги будут резать…
– Как! Насмерть?
– А что ж ты думал? Один юнкер да один офицер. А в Попелюхе, это под Трактиром, еще красивее вышло. Поперли мы туда с подпоручиком Красиным сани взять, везти помороженных. Деревушка словно вымерла – ни одной души. Смотрим, наконец ползет какой-то дед в тулупе, с клюкой. Вообрази – глянул на нас и обрадовался. Я уж тут сразу почувствовал недоброе. Что такое, думаю? Чего этот богоносный хрен возликовал: «Хлопчики… хлопчики…» Говорю ему таким сдобным голоском: «Здорово, дид. Давай скорее сани». А он отвечает: «Нема. Офицерня уси сани угнала на Пост». Я тут мигнул Красину и спрашиваю: «Офицерня? Тэк-с. А дэж вси ваши хлопци?» А дед и ляпни: «Уси побиглы до Петлюры». А? Как тебе нравится? Он-то сослепу не разглядел, что у нас погоны под башлыками, и за петлюровцев нас принял. Ну, тут, понимаешь, я не вытерпел… Мороз… Остервенился… Взял деда этого за манишку, так что из него чуть душа не выскочила, и кричу: «Побиглы до Петлюры? А вот я тебя сейчас пристрелю, так ты узнаешь, как до Петлюры бегают! Ты у меня сбегаешь в царство небесное, стерва!» Ну, тут, понятное дело, святой землепашец, сеятель и хранитель (Мышлаевский, словно обвал камней, спустил страшное ругательство), прозрел в два счета. Конечно, в ноги и орет: «Ой, ваше высокоблагородие, извините меня, старика, це я сдуру, сослепу, дам коней, зараз дам, тильки не вбивайте!» И лошади нашлись, и розвальни.
Нуте-с, в сумерки пришли на Пост. Что там делается – уму непостижимо. На путях четыре батареи насчитал, стоят неразвернутые, снарядов, оказывается, нет. Штабов нет числа. Никто ни черта, понятное дело, не знает. И главное – мертвых некуда деть! Нашли, наконец, перевязочную летучку, веришь ли, силой свалили мертвых, не хотели брать: «Вы их в Город везите». Тут уж мы озверели. Красин хотел пристрелить какого-то штабного. Тот сказал: «Это, говорит, петлюровские приемы». Смылся. К вечеру только нашел наконец вагон Щеткина. Первого класса, электричество… И что ж ты думаешь? Стоит какой-то холуй денщицкого типа и не пускает. А? «Они, говорит, сплять. Никого не велено принимать». Ну, как я двину прикладом в стену, а за мной все наши подняли грохот. Из всех купе горошком выскочили. Вылез Щеткин и заегозил: «Ах, боже мой. Ну конечно же. Сейчас. Эй, вестовые, щей, коньяку. Сейчас мы вас разместим. П-полный отдых. Это геройство. Ах, какая потеря, но что делать – жертвы. Я так измучился…» И коньяком от него на версту. А-а-а! – Мышлаевский внезапно зевнул и клюнул носом. Забормотал, как во сне:
– Дали отряду теплушку и печку… О-о! А мне свезло. Очевидно, решил отделаться от меня после этого грохота. «Командирую вас, поручик, в Город. В штаб генерала Картузова. Доложите там». Э-э-э! Я на паровоз… окоченел… замок Тамары… водка…

* * *

На дальнем пути Города-I, Пассажирского, уже стоит поезд – еще без паровоза, как гусеница без головы. В составе девять вагонов с ослепительно белым электрическим светом. В составе в час ночи уходит в Германию штаб генерала фон Буссова. Тальберга берут: у Тальберга нашлись связи… Гетманское министерство – это глупая и пошлая оперетка (Тальберг любил выражаться тривиально, но сильно), как, впрочем, и сам гетман. Тем более пошлая, что…
– Пойми (шепот), немцы оставляют гетмана на произвол судьбы, и очень, очень может быть, что Петлюра войдет. В сущности, у Петлюры есть здоровые корни. В этом движении на стороне Петлюры мужицкая масса, а это, знаешь ли…
О, Елена знала! Елена отлично знала. В марте 1917 года Тальберг был первый, – поймите, первый, – кто пришел в военное училище с широченной красной повязкой на рукаве. Это было в самых первых числах, когда все еще офицеры в Городе при известиях из Петербурга становились кирпичными и уходили куда-то в темные коридоры, чтобы ничего не слышать. Тальберг как член революционного военного комитета, а не кто иной, арестовал знаменитого генерала Петрова. Когда же к концу знаменитого года в Городе произошло уже много чудесных и странных событий и родились в нем какие-то люди, не имеющие сапог, но имеющие широкие шаровары, выглядывающие из-под солдатских серых шинелей, и люди эти заявили, что они не пойдут ни в коем случае из Города на фронт, потому что на фронте им делать нечего, что они останутся здесь, в Городе, ибо это их Город, украинский город, а вовсе не русский, Тальберг сделался раздражительным и сухо заявил, что это не то, что нужно, пошлая оперетка. И он оказался до известной степени прав: вышла действительно оперетка, но не простая, а с большим кровопролитием. Людей в шароварах в два счета выгнали из Города серые разрозненные полки, которые пришли откуда-то из-за лесов, с равнины, ведущей к Москве. Тальберг сказал, что те, в шароварах, – авантюристы, а корни в Москве, хоть эти корни и большевистские.
Но однажды, в марте, пришли в Город серыми шеренгами немцы, и на головах у них были рыжие металлические тазы, предохранявшие их от шрапнельных пуль, а гусары ехали в таких мохнатых шапках и на таких лошадях, что при взгляде на них Тальберг сразу понял, где корни. После нескольких тяжелых ударов германских пушек под Городом московские смылись куда-то за сизые леса есть дохлятину, а люди в шароварах притащились обратно, вслед за немцами. Это был большой сюрприз. Тальберг растерянно улыбался, но ничего не боялся, потому что шаровары при немцах были очень тихие, никого убивать не смели и даже сами ходили по улицам как бы с некоторой опаской, и вид у них был такой, словно у неуверенных гостей. Тальберг сказал, что у них нет корней, и месяца два нигде не служил. Николка Турбин однажды улыбнулся, войдя в комнату Тальберга. Тот сидел и писал на большом листе бумаги какие-то грамматические упражнения, а перед ним лежала тоненькая, отпечатанная на дешевой серой бумаге книжонка:

«Игнатий Перпилло – Украинская грамматика».

В апреле восемнадцатого, на Пасхе, в цирке весело гудели матовые электрические шары и было черно до купола народом. Тальберг стоял на арене веселой, боевой колонной и вел счет рук – шароварам крышка, будет Украина, но Украина «гетьманская», – выбирали «гетьмана всея Украины».
– Мы отгорожены от кровавой московской оперетки, – говорил Тальберг и блестел в странной гетманской форме дома, на фоне милых, старых обоев. Давились презрительно часы: тонк-танк, и вылилась вода из сосуда. Николке и Алексею не о чем было говорить с Тальбергом. Да и говорить было бы очень трудно, потому что Тальберг очень сердился при каждом разговоре о политике, и в особенности в тех случаях, когда Николка совершенно бестактно начинал: «А как же ты, Сережа, говорил в марте…» У Тальберга тотчас показывались верхние, редко расставленные, но крупные и белые зубы, в глазах появлялись желтенькие искорки, и Тальберг начинал волноваться. Таким образом, разговоры вышли из моды сами собой.
Да, оперетка… Елена знала, что значит это слово на припухших прибалтийских устах. Но теперь оперетка грозила плохим, и уже не шароварам, не московским, не Ивану Ивановичу какому-нибудь, а грозила она самому Сергею Ивановичу Тальбергу. У каждого человека есть своя звезда, и недаром в средние века придворные астрологи составляли гороскопы, предсказывали будущее. О, как мудры были они! Так вот, у Тальберга, Сергея Ивановича, была неподходящая, неудачливая звезда. Тальбергу было бы хорошо, если бы все шло прямо, по одной определенной линии, но события в это время в Городе не шли по прямой, они проделывали причудливые зигзаги, и тщетно Сергей Иванович старался угадать, что будет. Он не угадал. Далеко еще, верст сто пятьдесят, а может быть, и двести, от Города, на путях, освещенных белым светом, – салон-вагон. В вагоне, как зерно в стручке, болтался бритый человек, диктуя своим писарям и адъютантам на странном языке, в котором с большим трудом разбирался даже сам Перпилло. Горе Тальбергу, если этот человек придет в Город, а он может прийти! Горе. Номер газеты «Вести» всем известен, имя капитана Тальберга, выбиравшего гетмана, также. В газете статья, принадлежащая перу Сергея Ивановича, а в статье слова:

«Петлюра – авантюрист, грозящий своею опереткой гибелью краю…»

* * *

В час ночи с пятого пути из тьмы, забитой кладбищами порожних товарных вагонов, с места взяв большую грохочущую скорость, пыша красным жаром поддувала, ушел серый, как жаба, бронепоезд и дико завыл. Он пробежал восемь верст в семь минут, попал на Пост-Волынский, в гвалт, стук, грохот и фонари, не задерживаясь, по прыгающим стрелкам свернул с главной линии вбок и, возбуждая в душах обмерзших юнкеров и офицеров, скорчившихся в теплушках и в цепях у самого Поста, смутную надежду и гордость, смело, никого решительно не боясь, ушел к германской границе. Следом за ним через десять минут прошел через Пост сияющий десятками окон пассажирский, с громадным паровозом. Тумбовидные, массивные, запакованные до глаз часовые-немцы мелькнули на площадках, мелькнули их широкие черные штыки. Стрелочники, давясь морозом, видели, как мотало на стыках длинные пульманы, окна бросали в стрелочников снопы. Затем все исчезло, и души юнкеров наполнились завистью, злобой и тревогой.
– У… с-с-волочь!.. – провыло где-то у стрелки, и на теплушки налетела жгучая вьюга. Заносило в эту ночь Пост.
А в третьем от паровоза вагоне, в купе, крытом полосатыми чехлами, вежливо и заискивающе улыбаясь, сидел Тальберг против германского лейтенанта и говорил по-немецки.
– О, ja, – тянул время от времени толстый лейтенант и пожевывал сигару.
Когда лейтенант заснул, двери во всех купе закрылись и в теплом и ослепительном вагоне настало монотонное дорожное бормотанье, Тальберг вышел в коридор, откинул бледную штору с прозрачными буквами «Ю.-З. ж. д.» и долго глядел в мрак. Там беспорядочно прыгали искры, прыгал снег, а впереди паровоз нес и завывал так грозно, так неприятно, что даже Тальберг расстроился…

* * *

Металась и металась потревоженная дрема. Летела вдоль Днепра. Пролетела мертвые пристани и упала над Подолом. На нем очень давно погасли огни. Все спали. Только на углу Волынской в трехэтажном каменном здании, в квартире библиотекаря, в узенькой, как дешевый номер дешевенькой гостиницы, комнате, сидел голубоглазый Русаков у лампы под стеклянным горбом колпака. Перед Русаковым лежала тяжелая книга в желтом кожаном переплете. Глаза шли по строкам медленно и торжественно.

«И увидал я мертвых и великих, стоящих перед богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах сообразно с делами своими.
Тогда отдало море мертвых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них, и судим был каждый по делам своим.
…
и кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное.
…
и увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали и моря уже нет».

По мере того как он читал потрясающую книгу, ум его становился как сверкающий меч, углубляющийся в тьму.
Болезни и страдания казались ему неважными, несущественными. Недуг отпадал, как короста с забытой в лесу отсохшей ветви. Он видел синюю, бездонную мглу веков, коридор тысячелетий. И страха не испытывал, а мудрую покорность и благоговение. Мир становился в душе, и в мире он дошел до слов:

«…слезу с очей их, и смерти не будет, уже ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло».

* * *

И ночь все плыла. ..Во второй половине ее вся тяжелая синева, занавес Бога, облекающий мир, покрылась звездами. Похоже было, что в неизмеримой высоте за этим синим пологом у царских врат служили всенощную. В алтаре зажигали огоньки, и они проступали на завесе целыми крестами, кустами и квадратами. Над Днепром с грешной и окровавленной и снежной земли поднимался в черную, мрачную высь полночный крест Владимира. Издали казалось, что поперечная перекладина исчезла – слилась с вертикалью, и от этого крест превратился в угрожающий острый меч.
Но он не страшен. Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал. Так почему же мы не хотим обратить свой взгляд на них? Почему?

1923–1924 гг.
Москва

   

 

О посещении Святой Земли.

( отец Петр Шашков)